Я до последнего не верила, что это происходит. Даже когда в час ночи меня разбудило ощущение, будто внутри кто-то медленно скручивает мокрую тряпку, я подумала: "Ну вот, опять тренировка. Третья за эту неделю. Сейчас пройдёт". Пошла на кухню, налила воды из кувшина. Рука чуть дрожала - то ли от холода, то ли от страха. Села на табуретку, положила ладонь на живот. Малышка внутри возилась, будто тоже проснулась и решила: "А что это мама не спит? Давайте вечеринку!"
Вторая волна накрыла через семь минут. Стояла у холодильника, смотрела на магнитик из Праги - мы ездили туда за месяц до того, как узнали про беременность. И тут меня сложило пополам. Я успела подумать: "А это уже не тренировка". И ещё: "Как же не вовремя - у нас стиральная машина сломана".
— Лёш, - позвала я тихо, потому что голос пропал. Потом громче: - Лёша! Вставай!
Муж вылетел из спальни в одних трусах, растрёпанный, со следами подушки на щеке. Увидел меня, согнутую над столешницей, и его лицо сделалось белым, как наша кухонная плита.
— Что? Уже? - спросил он. - Я вызову скорую?
— Не надо скорую, - выдохнула я. - Мы сами. Только дочку сначала к маме отвезём. Мама ждёт.
Он заметался: "Где ключи? Где телефон? А сумку ты собрала? Где та твоя… ну, с памперсами?" Я показала рукой на прихожую. Сумка стояла там уже две недели, пылилась, я в неё положила три халата, тапки и пачку печенья "Юбилейное", потому что в прошлый раз в роддоме кормили так, что к утру хотелось волком выть.
В машине я сидела, вцепившись в ручку двери. Дышала - по квадрату, как учили на курсах: вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре. Лёша включил какую-то попсу по радио, я сказала: "Выключи, пожалуйста". Он выключил. Сказал: "Может, включить твоих “Мельницу”?" Я сказала: "Лёша, заткнись, прости". Он заткнулся. Потом через минуту: "А больно сильно?" Я посмотрела на него. Он понял. Больше не спрашивал.
Сзади в автокресле мирно сопела двухлетняя Алиса. Мы везли её к бабушке - по пути, это ещё пятнадцать минут в другую сторону. Алиса спала даже на наших панических полуфразах и на том, как я на кочке застонала. Я обернулась: маленькая, в пижаме с единорогом, рука свесилась, соска выпала. "Алиска, - прошептала я. - Спи, маленькая. Скоро ты станешь старшей сестрой. Ты даже не представляешь, что тебя ждёт".
Бабушка ждала у подъезда в халате поверх свитера. Она всегда так делает - надевает халат, когда не до одежды. Забрала Алису, ещё сонную, чмокнула меня в щёку и сказала: "Рожай, дочка. Всё будет хорошо. И не бойся, там не больнее, чем в прошлый раз".
— Мам, - сказала я, - ты врёшь. Там всегда больнее, чем в прошлый раз. Но спасибо.
Она засмеялась и захлопнула дверь. А мы поехали дальше.
Приёмный покой встретил меня холодными весами. Я разулась, встала на них - стрелка дёрнулась куда-то далеко за восемьдесят. В коридоре пахло хлоркой и ещё чем-то сладким, больничным - я не могла понять чем. Медсестра с уставшими глазами, в очках на резинке, заполняла бумажку и спросила, не глядя на меня:
— Фамилия? Аллергии есть? Воды отошли?
— Нет ещё, - ответила я, зажимая живот рукой, потому что начиналось очередное. - Только схватки. Каждые… не знаю… шесть минут? Пять?
Она подняла глаза: - Раздевайтесь до пояса, на кушетку.
Врач пришёл через пять минут - невысокий, лысоватый, с руками, похожими на крабьи клешни. Осмотрел. Сказал: "Пять сантиметров. Шейка готова. Рожаем".
— А может, не сегодня? - спросила я. - Завтра? У меня дочка дома одна с бабушкой, я не…
— Сегодня, - сказал врач. - Сейчас.
Меня повели по бесконечному коридору. Пол был кафельный, местами скрипел под тапками. Где-то кричала женщина - далеко, приглушённо, но от этого крика у меня подкосились колени. Я остановилась. Акушерка, полная тётенька с красным лицом и добрыми, на удивление, глазами, взяла меня под руку.
— Не слушай, - сказала она. - У каждой своя дорога. Ты дышишь?
— Дышу.
— Молодец. А сейчас перестань дышать - иди в туалет. Потом уже нельзя будет.
Я послушалась. Сходила в туалет, посмотрела на себя в зеркало. Оттуда смотрела бледная, мокрая от пота женщина с растрёпанным хвостом и синяками под глазами. "Ничего, - сказала я ей. - Ты это уже делала. Сможешь ещё раз".
Родовой зал оказался голубым. Я запомнила цвет - небесно-голубой, как в детском саду. И часы на стене: 23:10. "Ну, - подумала я, - к часу ночи, может, успеем".
А потом началось то, про что никто не рассказывает по-настоящему. Не про боль - её все описывают. Про то, как ты превращаешься в животное. Ты лежишь на боку, потом на четвереньках, потом на спине, и каждые три минуты тебя накрывает волной, от которой хочется выть. Я выла. Коротко, по-собачьи. Акушерка сказала: "Тихо-тихо, мама, голос береги". А я ответила: "Да пошла ты". И тут же извинилась.
— Ничего, - усмехнулась она. - Рожающие имеют право. Я вообще от одной слышала, что я "крокодил в юбке".
Я засмеялась. Сквозь схватку. И вдруг стало легче.
В час ночи пришёл врач. Сказал, что схватки хорошие, но раскрытие медленное, можно поставить капельницу с окситоцином. Я спросила:
— А без неё никак? В прошлый раз с ней было… ну, слишком.
— Можно и без, - сказал врач. - Но дольше.
— Пусть дольше. Не хочу окситоцин. Терплю.
Он пожал плечами и вышел. А я осталась с акушеркой. И вдруг испугалась. По-настоящему, до дрожи. Руки занемели - гипервентиляция, я слишком часто дышала. Акушерка сунула мне в ладонь бумажный пакет, из-под каких-то расходников.
— Дыши в него, дура, - сказала она ласково. - Ты слишком много кислорода заглотала. Ну-ка, выдохни. Ещё. Медленнее.
Я дышала в пакет, как нашкодивший подросток, и смотрела на голубую стену. Думала о том, что сейчас было бы хорошо, если бы рядом сидел Лёша. Но его не пускали - по правилам, до потуг. "Лёша, - подумала я, - ты там, наверное, кофе пьёшь из автомата и слушаешь, как кто-то орёт. Не бойся. Это не я. Это вон та, через три двери".
В два часа ночи отошли воды. Тёплые, обильные. Акушерка сказала: "Десять сантиметров. Можно тужиться". И тут моё тело решило всё за меня. Я перестала быть человеком. Я стала мышцей, волной, давлением. Кричать было нельзя - крик крадёт силы. Вместо крика я издавала низкий, бычий стон, от которого самой становилось страшно.
— Давай, мамочка! - кричала акушерка. - Тужься в копчик! Не в лицо! В копчик!
— Я не понимаю, куда, - простонала я.
— Как в туалет по-большому! Давай! Я вижу голову!
— Не могу. Не-мо-гу.
— Можешь! Ты родила одного ребёнка! Родишь и второго!
— Алису я родила под эпидуралкой, - выдохнула я. - А эта гадина хочет без неё. Почему я так поздно приехала? Почему я терпела дома?
— Потому что ты дура, - сказала акушерка. - Давай ещё!
На третьей потуге она крикнула: "Рыжие волосы! Рыжая!" Я не поверила. У нас в роду никто не рыжий. У Лёши в роду тоже.
— Врёшь, - прохрипела я.
— Смотри, - она поднесла зеркало. Я увидела маленькую рыжую макушку, мокрую, почти оранжевую. И заорала - уже от счастья, от удивления, оттого, что всё почти кончилось.
В четыре утра она вышла. Целиком. За одну потугу - так быстро, что акушерка еле успела подхватить. И закричала - звонко, требовательно, как будто говорила: "Вы меня сюда звали? Я пришла. Кормите!"
Мне положили её на живот. Горячую. Скользкую. Невероятно живую. Я помню запах - сладкий, какой-то медовый, и капельки крови на её плече. Она перестала кричать ровно на секунду. Открыла глаза - тёмные-тёмные, ещё не знающие, какого цвета станут, - и уставилась на меня. Взгляд такой серьёзный, как у старой женщины.
— Привет, - сказала я осипшим голосом. - Малая. Ты рыжая. Папа удивится. Я тоже.
Она сморщилась и снова закричала. А я заплакала. Тихими, облегчёнными слезами. И подумала: "Господи, она же всю жизнь будет меня помнить. Я должна стать хорошим воспоминанием".
Потом - послед. Швы. Вкус железа во рту. Меня перекладывали на каталку, и акушерка сказала: "Молодец, мать. Крепкая. В следующий раз - не тяни". Я пообещала, что следующего раза не будет. Она засмеялась. Я тоже.
Чай с печеньем принесли в палату. Самый вкусный чай в жизни - крепкий, с двумя кусками сахара, и печенье размокло в нём, но я съела всё. Позвонила Лёше. Он взял трубку с первого гудка.
— Родила, - сказала я. - Рыжую. Четыре двести.
Тишина. Потом он выдохнул:
— Ты… ты как?
— Живая. Устала. Хочу домой.
— А можно я приеду? - спросил он. - Уже можно? Я в коридоре сижу. Я не спал. Алису бабушка уложила. Она спрашивала, где мама. Я сказал, что мама бабочек ловит.
— Лёша, - сказала я. - Приезжай. Посмотришь на свою рыжую бабочку.
Он приехал через полчаса. Вошёл в палату, увидел нас обеих - меня с мешками под глазами, в больничной рубашке наизнанку, и дочку - маленький рыжий свёрток в прозрачной кроватке. Подошёл. Посмотрел. И заплакал. Взрослый мужик, бородатый, в той же футболке, что и вчера, и с красными глазами.
— Она похожа на моего деда, - сказал он всхлипнув. - У него такие же рыжие волосы были. И брови.
— Ты говорил, что дед был лысый, - сказала я.
— Я забыл. Мама потом рассказывала.
Я засмеялась, и от смеха заболел шов. Но было всё равно. Он наклонился, поцеловал меня в лоб - губы сухие и горячие - и сказал:
— Ты герой.
— Лёш, - ответила я. - Я просто хочу спать. И ещё печенья. Привезёшь?
— Привезу, - сказал он. - Десять пачек. Любых.
В палате я лежала и смотрела на дочку. Дочь номер два. Рыжая. Четыре кило двести. И думала о том, что рожать - это как разобрать себя до винтика, а потом собрать заново. Но винтиков не хватает, и некоторые детали явно лишние. И ты уже никогда не будешь прежней. И не надо.
Она засопела. Я закрыла глаза. За окном медленно розовело небо - то ли от солнца, то ли от лампы с улицы. Где-то вдалеке залаяла собака, потом загудела машина. Обычный городской рассвет. И это было просто счастье. Уставшее, опухшее, с трещиной на губе от того, что я её прокусила, и с печеньем "Юбилейное" на тумбочке, - но настоящее.
